Червь сомнения

Николай Иванович смотрел на молодых людей и клял себя за то, что пришел на эту лекцию. Самому «старому» из них было намного меньше лет, чем его младшему сыну. Молодежь, вооружившись ручками и блокнотами, старательно записывала все, что говорил лектор. Он был для них кумиром, а его речи являлись откровениями человека, посвященного в таинство художественной литературы. Этими секретами он и делился с молодым поколением. Красиво излагал. Ни разу не заглянул в шпаргалку, ни разу не запнулся, а только делал паузы, подчеркивая значимость сказанного. Уверенным тоном давил аудиторию своим авторитетом. С таким не поспоришь. Впрочем, молодые люди сидели здесь не для споров, а чтобы приобщиться к великому искусству, чтобы узнать секреты рождения гениальных произведений. Сам же Николай Иванович пришел сюда, в надежде найти ответы на мучавшие его вопросы. Лектор говорил о начинающих авторах, об ошибках и причинах побуждающих их заняться писательским ремеслом. Все разложил по полочкам, но не указал главный стимул – слава. Ведь знает, что многие, взявшиеся за перо, мечтают именно об этом. Надеются купаться в потоке читательской любви и сказочно разбогатеть. А может лектор просто тактичный человек, поэтому и не стал затрагивать столь щекотливую тему? Многие именитые писатели всегда отрицали, что мечтали о славе. Хитрили или говорили искренне? Принимать награды любят все, а вот признаться, что это приятно – неприлично. Николай Иванович к похвале и порицанию относился одинаково – он стеснялся и даже краснел. Поэтому, сам не мог понять, нужна ли ему слава, от которой сплошные хлопоты или достаточно скромных одобрительных слов о своем творчестве. Что побудило его заняться писательской деятельностью? Наверное, разочарование, которое он испытал после прочтения скучного и нудного детектива. Захотелось попробовать и доказать самому себе… Такого вдохновения, как при написании своего первого произведения, Николай Иванович больше никогда не испытывал. Это был полет не только мысли, но и души. Впервые в жизни он получал удовольствие не от конечного результата своего труда, а от самого процесса. Получилось плохо, но это его не огорчило и не остудило пыл. Николай Иванович перешел на совершенно другой уровень понимания литературы. Словно актер, наблюдающий спектакль из-за кулис, он начал видеть то, что недоступно зрителю из зала. Однажды ему пришел ответ из издательства: «Мы считаем, что ваш роман не будет иметь коммерческого успеха…» Это сообщение его больше озадачило, чем огорчило, заставило задуматься о том, а ради чего он вообще пишет? Сказать, что деньги ему не нужны, было бы неправдой. Но так же он точно знал, что не ради презренного металла окунулся в этот бездонный океан радости и разочарования, называемый творчеством. Теперь Николай Иванович не мог без этого жить. Если он несколько дней не садился за компьютер и не написал ни одной страницы, то начинал задыхаться, словно рыба, выброшенная на берег. Его мозг был постоянно загружен сюжетами, диалогами и образами героев еще ненаписанных книг… Технический вуз накладывает свой отпечаток на образ мышления, а точные науки заставляют думать о логике. Вот и сейчас Николай Иванович невольно уловил маленькое несоответствие, поймав лектора на противоречии. Сначала тот сказал, что надо учиться у классиков, а потом заявил, что стиль – это прерогатива автора. Тут ему никто не указ. При написании рассказа или романа необходимо следовать определенным правилам и только гениям разрешено их нарушать. Николай Иванович пробовал учиться у классиков, но быстро оставил эту затею. Другая эпоха, другие нравы и мировоззрение, другой язык и построение предложений… В последнее время он ничего не читал – боялся, что невольно снизойдет до плагиата. Ведь за тысячелетия авторы уже перепахали все волнующие человечество темы вдоль и поперек, а некоторые фразы стали повторяющимися штампами. Ничего не сказал лектор молодым литераторам о другой стороне творчества – о том вакууме, в котором оказывается автор, на чье творение издатели не обратили своего взора. Обволакивающее молчание из эфемерной пустоты превращается в реальную тяжесть, которая давит на каждую клетку воспаленного мозга. Терзания, сомнения и бессонные ночи выматывают несчастного сочинителя и морально и физически. Если это длится годами, то постепенно начинает угасать вера в себя, опускаются руки, и хочется отступиться и забыться. Чем больше знаешь, тем сильнее тебя терзают сомнения. Вопрос о том, что такое хорошо, а, что плохо, не кажется таким уж ясным и однозначным. Современники ругали Пушкина и Лермонтова. Джек Лондон был в замешательстве, когда его рассказы, много раз отвергнутые издателями, стали востребованы. Так кто определяет достоинство того или иного произведения? Читатель, критики, редакторы издательств или время? Кто ставит окончательный вердикт, который обжалованию не подлежит? Николай Иванович первым вышел из аудитории. Лекция ему понравилась. Всегда приятно послушать умного человека. Вот только его слова нужно воспринимать, как информацию, а не догму. Иначе вольешься в армию подражателей и в лучшем случае станешь хорошим подмастерьем. Мастером же становится тот, кто хорошо усвоил правила, но смело через них переступает и прокладывает собственный путь сквозь дебри творческого хаоса. Впрочем, кто это знает наверняка?

Дождинки слез под музыку Вивальди

Поздний звонок в дверь меня не удивил. В холостяцкую квартиру часто заходил разный люд в любое время суток. Друзья знали, что здесь могут найти пристанище, если им негде распить бутылочку, или обрести внимательного слушателя, в моем лице, когда на душе скребут кошки, и надо освободиться от тяжкого груза обыденной действительности. В дверях стоял сосед Сашка. Молча, кивком головы пригласил в гости. Тут же, не оборачиваясь, и не дожидаясь моего согласия, шаркая домашними тапочками, побрел в свою квартиру. Я редко отказывался от его предложений, хотя все посиделки имели один и тот же сценарий, который начинался с доброй рюмки водки. Тем не менее, каждая наша встреча в узком кругу отличалась от предыдущей. Сашка был интересным собеседником. Нас объединяло множество общих интересов, и мы всегда находили, о чем поговорить и поспорить. В далекой юности он окончил музыкальную школу, играл на разных инструментах и сочинял музыку. В этой области Сашка был для меня непререкаемым авторитетом. Удивляло в этом человеке то, что со своей плохой дикцией и замедленной тягучей речью, он умудрялся петь, не фальшивя и не вызывая чувства раздражения у слушателей. Сашка пытался приобщить мое невежество к классической музыке, но я, сам не ведая почему, активно этому сопротивлялся. Правда, самого просветителя в филармонию затащить было невозможно. Он считал, что в любой храм культуры надо входить в смокинге или в строгом костюме при галстуке, которые подчеркивают торжественность момента соприкосновения с высоким искусством. Видеть же, как молодежь попирает его представления о возвышенном своими джинсами и свитерами, было для него больно и горько. Как только я вошел в комнату, на меня обрушился ураган электронной какофонии. Пять колонок, разбросанных по комнате, надрывно извергали волны невообразимого хаоса. Напор был столь мощным, что я поспешил плюхнуться в кресло, боясь быть снесенным этим музыкальным водопадом. Ударник и басист не жалели сил, оглушали своим темпераментом даже того, кто не имел слуха. Маленькой отдушиной была скрипка, разбавившая своим изяществом этот кошмар. Она тихо, но настойчиво влилась в необузданный водоворот, пытаясь упорядочить разноголосый кошмар и придать, хоть какую-то гармонию. – Ну, как? – спросил Сашка, когда закончилась эта музыкальная вакханалия. – Ужас! – честно признался я. – Ты же говорил, что тебе нравится классика, исполняемая на современных электронных инструментах! – возмутился сосед. – Это классика? – Да. – Наверное, автор сейчас перевернулся в гробу, – вздохнул я. – Уверен, что его произведение испохабили по самое нихочу. – Обычная практика, – возразил Сашка. – Берется известное произведение, которое подвергается обработке. Это называется аранжировка. – Одни создают шедевры, а другие присасываются к славе известных композиторов, уродуют гениальные произведения, а выдают это за новый взгляд, утверждая, что именно они сумели разгадать тонкую душу великого маэстро, – проворчал я. – Ты не прав. Аранжировщики делают любую музыку более многогранной, а иногда и более понятной. Особенно для таких неучей, как ты. – Конечно, во всем виноваты бедные слушатели, которые не могут узреть необъятные просторы широкой души экспериментатора, издевающегося над гением. – Ладно, не будем затевать бесполезный спор между творческой личностью и занудой. Поставлю тебе классику в классическом исполнении, – сосед схватил пульт и начал быстро нажимать кнопки. Я сразу понял, что он поставил то же самое произведение, но уже в исполнении симфонического оркестра, который уповал не на шумовые эффекты, а на чистоту извлекаемых звуков. Также я понял, что Сашка бессовестным образом меня обманул. Зная мое негативное отношение к громкой музыке и тяжелому року, специально оглушил меня отвратительной импровизацией. Сейчас же из динамиков лился в меру громкий и чистый звук. С первых тактов нечто мрачное и грубое ворвалось в комнату, заполнив все пространство вокруг своей бесцеремонностью. Оно давило на всю сущность слушателя, заставляя его напрячься и затаить дыхание в беспокойном ожидании. Растревоженный рой скрипок начал беспорядочно метаться в вихре мглы, пытаясь ускользнуть из лап бестелесного вандала. Ярко и неожиданно, как будто молния, сквозь этот водоворот звуков пробился тонкий пронзительный голос скрипки. Подхваченный хором своих собратьев, он стремительно взмыл в высь, увлекая за собой всех и вся. Мои мысли, подхваченные этим эфемерным смерчем понеслись в заоблачные дали. Туда, где нет невзгод и разочарований, туда, где нет мрака, а есть только свет… Сашка сидел в кресле, откинув голову назад. Его лицо излучало целую гамму эмоций, а по щекам текли слезы. Я удивленно смотрел на своего товарища, который в этот момент, охваченный каким-то невообразимым душевным экстазом, ничего не видел и витал, в такой невообразимой дали, куда может занести человека только его необузданные мысли. Что это было? Слезы творца, который понимал, что никогда не достигнет тех вершин, которые возвеличили великого маэстро? Сожаление, что он никогда не подарит людям такую же радость, которая будет заставлять трепетать сердца от счастья? Или это слезы радости и благоговейного восхищения, вызванные божественной музыкой? Той музыкой, которая очищает твой разум от скверны, заставляет забыть все низменное и приоткрывает дверь в нереальный мир блаженства. Я тихо поднялся, и вышел из комнаты, оставив Сашку наедине с Вивальди. Сейчас им никто не был нужен. Пусть поговорят и поспорят об эмоциональном богатстве, которое способна дать музыка. О том, как она может утешить страждущего, и вдохновить творца на создание новых шедевров, вызывать бурю эмоций и будоражить сердца…

Афганский излом

Небольшое помещение пивного бара было на половину заполнено посетителями. Игорь сел за пустующий столик. Неторопливо потягивая пиво, он невольно стал прислушиваться к разговору парней, расположившихся по соседству. Его ровесники, видимо, находились здесь уже долго. Поэтому, как ни старались говорить тихо, их голоса были хорошо различимы в приглушенном шуме зала. Привлекли в их разговоре названия городов, которые уже несколько лет в Союзе были у всех на слуху. Игорь взял свою кружку, и подошел к соседнему столику. – Разрешите к вам присоединиться? На Игоря уставились две пары глаз, которые излучали недоумение. Непрошенному гостю они были явно не рады. – Я невольно услышал ваш разговор…, – Игорь немного замялся, пытаясь найти подходящие слова. – Вы из Афганистана? Напряженный и мрачный взгляд парней давал понять, что они не собираются вступать в разговор с незнакомым человеком. – Ребята, я такой же, как и вы, – Игорь вытащил удостоверение офицера и бросил на стол. Один из парней взял удостоверение и внимательно изучил. Его взгляд сразу подобрел. – Ну, что, давай за знакомство, – из под стола вынырнула бутылка водки. – Меня зовут Сергеем, а его Антоном. – Говорят, что министр обороны дал указание, как можно больше  офицеров прогнать через Афган? – спросил Игорь, когда с формальностями было покончено. – Возможно, – равнодушно пожал плечами Сергей. – А как вы туда попали? – поинтересовался Игорь. – По глупости, – усмехнулся Сергей. – Я накосячил по пьяному делу. Командование предложило выбрать из двух зол: «Либо увольнение из армии, либо, выполнить свой интернациональный долг в добровольном порядке». У Антона та же история. – Я по наивности решил, что буду сидеть в штабе, – рассмеялся Антон. – Связист, он и в Африке связист. Прошли те времена, когда мои собратья под свист пуль тащили катушки с проводами. Распределили в ВДВ. Сидел, как и предполагал в штабе. Обеспечивал связь, да бойцов учил пользоваться рацией. Но, однажды погиб командир взвода, и меня временно поставили на его место. Правду в народе говорят, что нет ничего постояннее временного. Впрочем, я не в обиде. Мне понравилось воевать. Как закончится срок, то попрошусь куда-нибудь еще. – Посмотрю, что ты запоешь, когда в тебя попадет пуля из крупнокалиберного пулемета, – прервал Сергей веселое балагурство своего товарища. – Да ладно, не романтический я юнец. Понимаю, что все под Богом ходим. Но если думать только о плохом, то обязательно навлечешь на себя беду.  – Я не думал, а схлопотал, – вздохнул Сергей. – Зато получил орден Красной Звезды. – Я его получил не за то, что пулю поймал, а за то, что задание командования выполнил, – обиделся Сергей. – Что за задание, если не секрет? – спросил Игорь. – Обычная зачистка, – начал рассказывать Сергей. Было видно, что ему не очень хотелось вспоминать об этом. – Поступила информация, что крупный отряд душманов вошел в населенный пункт. Нас на вертушках быстро доставили на место, и мы окружили аул. Застали врага, так сказать врасплох. Может от испуга, а может из-за безысходности, но духи открыли интенсивный огонь. Пришлось подавлять их огневые точки с помощью вертушек. Потом обошли каждый дом. Сначала входила граната, а потом мы… Зайдя в один из домов я увидел множество тел. Все они были детские. – А сколько там было душманов? – У тебя есть формула, по которой можно рассчитать целесообразность жестокости? – Наверное, по-другому было нельзя? – предположил Игорь, которому стало не по себе от мрачного взгляда десантника. – Кто-то сказал, что у человека всегда есть выбор, – Сергей нервно затянулся сигаретой. – Он был и у меня. Мог рискнуть жизнями своих парней и сохранить жизни невинных младенцев. Вот только кто будет судьями этого выбора? Матери погибших? Заверяю тебя, что они встанут по разные стороны, защищая право на жизнь именно своего ребенка. И какой бы выбор я не сделал, всегда буду не прав. – И как ты с этим живешь? – В Афганистане нормально. Ночью спишь без сновидений, в пол уха, внимательно вслушиваясь к каждому звуку. Иногда сам не понимаешь, спал ты или ненадолго впадал в полузабытье. В отпуске по ночам иногда снятся детские ручки и ножки. Тогда вскакиваешь с постели, и начинаешь судорожно искать свой автомат… – Так ведь можно с ума сойти. – Сходят. А чтобы этого избежать, начинают пить и на иглу подсаживаются, – зло проговорил Сергей. – Не надо на меня смотреть, как на врага. Я хочу понять, что такое война, а не выяснять правильность твоих поступков, – попросил Игорь, которому опять стало не по себе от взгляда собеседника.  – Зачем тебе это? – Я написал рапорт с просьбой послать меня в Афганистан. Поэтому, хочу знать, что меня там ожидает. – Сколько бы ты ни готовился к войне, никогда в полной мере к ней не будешь готов. Она накатывает на тебя сразу, без подготовки и предупреждения, в один миг. Ты окунешься в море безумия, а когда вынырнешь, чтобы глотнуть свежего воздуха, то поймешь, что мир вокруг тебя изменился. Впрочем, как и ты сам. Война ломает и корежит каждого, не оставляя никакого шанса остаться прежним. Объявили посадку на очередной рейс. Сергей и Антон быстро попрощались с Игорем, подхватили сумки, и отправились на регистрацию. Сделав несколько шагов, Сергей вернулся к столику. – Не стремись попасть на эту войну, – сказал он Игорю. – Она не наша. Кроме разочарования и горечи, ты там ничего не приобретешь. Игорь взглядом провожал афганцев. Его ровесники, такие же лейтенанты, как и он, но переступившие ту грань взросления, которая измеряется не годами, а прожитыми мгновениями. Мгновениями, отделяющими жизнь от смерти.

Федечка

Родители назвали ее Феодорой – посланница Бога, а зарегистрировали, как Теодору, в быту же зовут Федечкой.

Удивительно было слышать, как двухлетняя девочка русскоязычных эмигрантов лопочет по-французски. Пожалуй, это скорее была смесь нескольких языков с набором из десятка слов. Я ничего не мог понять, а родители девочки легко разбирались в этой тарабарщине. Федечка оригинально справилась с обилием иностранных языков, навалившихся на нее, отдавая предпочтение самым коротким словам. Впрочем, какой язык был для малышки иностранным, я затрудняюсь сказать. В детском саду она слышала французскую и английскую речь, а дома с ней говорили только по-русски. ...  читать дальше

И смех и грех

Трамвай уныло плелся по вечернему городу. На задней площадке веселая компания молодых людей старалась говорить тихо, но, то и дело срывалась на дружный хохот. Остальные пассажиры, хоть и неодобрительно, но спокойно переносили это вынужденное соседство. Одна старушка даже задремала. Многолетний стаж передвижения на общественном транспорте выработал привычку ни на что не обращать внимание. На ее сон никак не влиял лязг и грохот колес, а мерное покачивание ветерана перевозок только убаюкивало. ...  читать дальше

Выгодный обмен

Помню, что с детсадовских времен умел считать деньги, хотя арифметику начинали преподавать только за год до поступления в школу. Этот феномен меня до сих пор удивляет.
Я с удовольствием строил из мелких монет, которые скопились в моей копилке, пирамидки, раскладывал их по номиналу и катал колесики, заставляя их двигаться сначала вперед, а потом назад. Однажды у меня появился даже рубль. В это время ко мне подошел старший брат и предложил меняться. Он давал большой красивый пятак за мой потертый и мятый рубль. Обмен меня заинтересовал. Ведь я знал, что пять больше, чем один. Пока я размышлял, брат решил добавить три копейки. Это почти сломило мои сомнения. Ведь на эту монетку можно было выпить газированной воды с сиропом. Все же я решил посоветоваться с отцом. Он начал читать мне лекцию о том, что рубль – это сто копеек, но эта информация для меня была бесполезной, так как я не умел считать до ста.
Когда отец узнал о намечающемся обмене, то осуждающе посмотрел на моего старшего брата, который тут же ретировался, а я с сожалением собирал очередную пирамидку, в которой так не хватало самой большой и красивой монетки. ...  читать дальше